|
Вскоре я сделала ещё одну сумасшедшую вещь: после очередного скандала с мамой заперлась в ванной в два часа ночи, вооружилась большими канцелярскими ножницами, бритвенным станком и пеной для бритья, аккуратно состригла волосы в пакет, намазала оставшиеся этой самой пеной, лучше которой для мужчины нет, и обрилась наголо. И сделала это вовсе не назло кому-то – мне хотелось этого давно. Крик с утра стоял бешеный. Меня назвали всеми уже известными словами, добавив к ним только «фашистка». А я, поскольку на улице было недостаточно тепло для того, чтобы лысая голова не мёрзла, надела бандану, сверху – кепку, и пошла в школу.
Дома тоже ходила в бандане, и на первом после этого отчасти бредового предприятия занятии танцевала в ней же. С Её стороны реакция была нулевой, но исключительно внешне.
Как ни странно, на танцах мне даже ничего не сказали против. И только во время одного из сборных концертов, когда я подошла к стоявшей за кулисами главной руководительнице ансамбля, она сказала мне:
– Меня сейчас чуть не убили…
– Да?
– Да, но это ничего. Я всё понимаю: хочется иногда…
Меня поразили эти её слова. И породили такую глубокую благодарность, которая не обмельчала до сих пор.
Следующим многоточием в наших неоднозначных отношениях с Ней был мой день рождения. Первый и пока единственный в моей жизни, который я по-настоящему отмечала. Этим занялся папа: он нашёл заинтересовавшее его арт-кафе в центре, сказал, что я могу пригласить человек пять. Больше мне и не хотелось, а получилось даже меньше – такое у меня было тогда настроение.
На последнем занятии перед днём рождения я, всё-таки, решилась пригласить и Её. Подошла к той самой каморке, заглянула – кроме Неё, там была та самая старшая из солисток ансамбля. Я зашла, сказала, что хочу поговорить, и мы вышли. Пригласила.
– Ой, спасибо, что приглашаешь, но я не смогу… У меня сейчас такое время… Много дел в университете. Я в последнее время вообще ни к кому не хожу.
– А, ну ладно, конечно… – я была готова и к гораздо более суровому отказу, а это прозвучало даже мило.
– Но всё равно спасибо за приглашение.
– Да не за что.
– Ты вон девчонок пригласи…
– Да их я и так приглашаю.
– А, ну хорошо.
Мы поговорили ещё совсем чуть-чуть и попрощались.
Девчонки спросили:
– Ну, как?
– Конечно, нет!
– Ой…
– Да ладно! Вы представьте себе, как бы мы там с Ней сидели…
– Ну, вообще да. Было бы забавно.
– Ещё как!
Выбранное папой кафе находилось в центре, недалеко от Казанского собора, и тамошняя весёлая компания легко убедила меня заглянуть к ним перед тем, как туда идти. Выпили пива. А я постоянно думала о Ней и никак не могла справиться с какой-то странной злостью. Дело было ближе к вечеру. Я вдруг решила проверить, включен ли у неё телефон. Закрыла номер, позвонила. «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети». «Стало быть, сегодня он Ей не нужен».
Меня поздравляли весь день, но в основном старались успеть в первой половине дня. И когда где-то через полчаса телефон в кармане завибрировал, в меня закралось наивное «а вдруг?..» Во второй раз телефон завибрировал уже в руках. «Стало быть, два sms в одном».
– Если это Она… То я не знаю… Но это… – сообщение открылось. – Это Она!
Я долго вчитывалась в строку с именем отправителя, чтобы убедиться, что всё верно. Действительно, Она. «Поздравляю с прибытием в мир! Желаю тебе научиться его любить и найти себя в нём. Счастья тебе! PS: Съешь за меня кусочек торта». Две минуты седьмого.
Я бегала и прыгала минут десять. Пыталась поверить.
Мало того, что Она поздравила меня, Она специально для этого включила телефон – не забыла! Поздравила…
Я набрала сердечко из восклицательных знаков, написала под ним «спасибо» и, кажется, что-то ласковое и отправила в ответ.
Это был лучший подарок из всех, которые я когда-то получала на день рождения. Тогда.
После празднования я вернулась домой в начале одиннадцатого, и мне захотелось позвонить Ей прямо сейчас, не откладывая на когда-нибудь потом. Позвонила. Она ответила весело и даже чуть-чуть игриво. Говорили долго и практически обо всём. Сначала я рассказала Ей о том, как всё прошло.
– Так что было отлично, только тортика не было…
– Ну, я почему-то так и знала.
– Зато я съела за тебя вкуснейший грибной суп и…
Сама собой возникла кулинарная тема. Потом, как это нередко случалось, вдруг перешли к теме отношений. Видно было, что Она сама пытается в чём-то разобраться, но не может и злится от этого.
– Я же говорила тебе, не надо ни в чём копаться.
– Да я и не копаюсь!
– Нет, копаешься!
– Ну, если так рассуждать, то ты тоже копаешься.
– Я не копаюсь.
– Копаешься, очень даже.
– Не копаюсь! Если я в чём сейчас и копаюсь, то только в волосах. Они у меня мокрые.
Я представила себе Её с мокрыми волосами. Она ни с того ни с сего снова произнесла словосочетание «вешать лапшу на уши».
– Ну, что так мрачно? В конце концов, эту лапшу можно употреблять в мирных целях.
– То есть?
– Ну, что с лапшой можно сделать?
– Ненавижу макароны! – в Её голосе снова всплыла и капризность, и какое-то внешне необоснованное раздражение.
– А я люблю.
Потом Она вдруг заговорила о том, что людей надо любить. Мне сразу вспомнилось Её ещё зимнее высказывание о том, что «люди рождены для того чтобы жить, а не для того чтобы кто-то жил за них; не маленькие – сами разберутся».
– Ну, что, ты хочешь сказать, что надо любить всех подряд? И маньяков, по улицам бегающих, и террористов – всех любить?
– Да. Именно этому меня и пытаются научить.
– Кто?
– А это уже не важно.
– Ну-ну, и меня ты любишь…
– И тебя люблю, – Она сделала небольшую паузу и изменила тон на кокетливый, – только не так, как хочешь ты.
– А ты знаешь, как я хочу?.. И вообще…
– Ну, а ты представляй себе, что я люблю тебя так, как ты хочешь – и тогда так и будет.
Я поняла, что Она прекрасно усвоила моё «существует только то, во что мы верим». Потом, не помню, с
чего, я спросила:
– Так ты и в Бога не веришь?
– Не верю.
– А крестик зачем тогда носить? – мне очень запомнился Её маленький золотой крестик, больше
похожий на католический, чем православный.
– Да так… крестили когда-то.
– Ну, если не веришь – какая разница, крестили или нет. Вряд ли стоит носить так просто…
– Я верю в то, что что-то такое где-то есть. Но никогда не буду с пеной у рта доказывать, что
это Бог и всё в этом духе.
– Так я не спорю. И чего все так любят придираться к этому слову? Да, есть что-то высшее,
главное и не зависящее от нас. Как это называть – Богом, Аллахом или космосом – личное дело каждого.
Я в различия учений углубляться не буду.
В Ней иногда очень чётко проявлялось желание противостоять всем и всему, и в первую очередь – на
словах. Меня это желание как-то странно расстраивало. Но в конце концов я решила, что веры во мне –
какой бы и во что бы то ни было – хватит на нас двоих.
Постепенно мы вернулись к нормальному, спокойному и даже милому тону. Практически незаметно стукнуло двенадцать ночи.
– Так, твой день уже прошёл. Тебе всё можно было вчера, а теперь опять всё как обычно…
Создавалось ощущение, что Она оправдывает продолжительность и даже некоторую теплоту, за исключением копательно-макаронной темы, нашего разговора.
– Ну, да… Хорошо, что он был.
Ещё через пару минут я начала вести к тому, чтобы уже попрощаться, а Она перехватила инициативу и сказала:
– Ну, ладно. Я рада, что у тебя всё хорошо, и вообще… Только тут меня мама съест сейчас, я всем мешаю спать. Так что…
И мы попрощались.
Потом, как и следовало ожидать, вновь наступил период затишья. Я опять начала появляться в той самой компании, встречаться с девушками, но с каждой – недолго и не всерьёз.
Однажды мне снова захотелось написать Ей письмо, чем-то, может, даже более откровенное, чем предыдущие – может, воспоминаниями о детстве, может – историей об отнятом друге, которую я прежде не рассказывала никому.
Письмо было написано и отложено, как будто главное было – написать, и уже не важно, достигнет ли оно адресата.
Двадцатого апреля состоялся очередной фестиваль фламенко. Ансамбль представлял новые танцы. Один из них, Ронденья, завоевал меня всем сразу: и музыкой, и постановкой, и даже костюмами. А костюм состоял из абсолютно белых брюк, топика и юбки (выглядевших издалека как цельное платье), надевавшихся на чёрное бельё. Ещё к костюму прикреплялась чёрная бабочка, каждый лепил туда, куда хотел.
Перед концертом я купила самую красивую розу, какую увидела – она была где-то в метр длиной. В цвете я никогда не повторялась. После Гуахираса вышла на сцену и подарила Ей. Я была одета в чёрно-белой цветовой гамме их Ронденьи, но после неё выходить было неудобно.
Первая часть концерта длилась долго, предстояла ещё вторая. Ансамбль, станцевавший всё запланированное, пошёл переодеваться в кабинет – гримёрки, видимо, были заняты другими коллективами. В перерыве я зашла к ансамблю. А пока ещё только поднималась к кабинету, одна из танцовщиц сказала:
– А, так это была ты! А мы-то думали: что это за мальчик ей цветок подарил…
Я улыбнулась и сказала, что этим мальчиком и правда оказалась всего лишь я.
У меня был с собой фотоаппарат с чёрно-белой плёнкой, и, пока все ещё были в костюмах и не прочь попозировать, я успела сделать несколько кадров с Ней и ещё несколькими танцовщицами. Потом народу в кабинете стало меньше. Она крутилась перед зеркалом в костюме Ронденьи, и тут я заметила, что бабочку Она прицепила сзади, ниже поясницы.
– Ну, вот, у всех на нормальных местах бабочки, а у тебя на заднице…
– А что, задница – это ненормальное место?
– Хм… Ну-ну…
– Зато для того, чтобы посмотреть на неё, мне нужно сделать вот так, – и Она начала кружиться, перегибаясь чуть вправо и назад.
– Ну, да. Красиво.
Тут одна из девчонок спросила:
– Ой, а ты видела, как я сделала так?..
– Да! Очень эротично! – Она засмеялась и бросила на меня беглый взгляд. Я, отвернувшись, как-то снисходительно улыбнулась.
Пока Она снимала костюм, я смотрела в окно. Потом, когда Она уже переоделась, села рядом с Её вещами. Она стояла лицом к зеркалу величиной практически во всю стену и что-то искала в косметичке. Кофта довольно смешно оттопыривалась, и я улыбнулась.
– Ну, хватит смотреть на мой живот! Я знаю, что… – Она положила ладонь на живот.
– Да я вовсе не на живот смотрю! Его у тебя и нет, между прочим.
Вторую часть концерта ансамбль смотрел из зала. Все забрались повыше, Она с несколькими девчонками сидела на ряд ниже нас с подругами. Розу держала в руках, потом положила просто на колени. Делала свои обычные картинные жесты, говорила громче, чем всегда, смеялась с какой-то непонятной старательностью. В какой-то момент притихла и как будто загрустила.
Я достала телефон, изобразила скобочками, звёздочками и прочими подручными средствами что-то вроде кошачьей мордочки, прибавила что-то вроде «не грусти» и отправила Ей. Конечно, если бы телефон Её оказался выключен, и Она получила бы sms на следующий день, эффект был бы в лучшем случае никакой. Но я услышала, как что-то пиликнуло у Неё в рюкзаке, Она достала телефон, включилась голубая подсветка. Соседка справа чуть нагнулась к Ней, чтобы прочитать сообщение. Раздался Её милый смешок, Она повернулась ко мне и ответила доброй и чуть усталой улыбкой.
В основном, окончания концерта ждали ради того, чтобы узнать результаты. Но большая часть зрителей ушла после первого же отделения, потому что по времени оно вполне могло считаться отдельным самостоятельным концертом. Я досидела до конца и узнала, что все первые места взял именно наш ансамбль.
Было уже поздно, и я решила поехать домой с той самой бывшей одноклассницей Тушкана, с которой и началось моё серьёзное увлечение фламенко. Я дождалась её, и мы ушли вместе. Пока были на эскалаторе, она заметила у меня на руке кольцо со знаком «анк» – его мне подарила девушка с танцев, с которой мы познакомились на зимней репетиции. Я рассказала, что это за знак и улыбнулась:
– «Анк» – милое название.
Уже в поезде она вдруг начала читать мне лекцию с темой примерно «как вести себя с человеком, который тебе нравится, чтобы всё было хорошо». Она, почему-то, всегда отличалась полной и непоколебимой уверенностью в собственном невероятном уме и жизненном опыте.
– Вот, зачем ты всё время о ней говоришь?
– Я о Ней при тебе хоть слово сказала?!
– Ну, ты говорила про название этого знака, посмеялась – мол, «анк».
– Ну, и? У меня так сестру зовут, между прочим.
– А, точно… Ну, всё равно… Вот зачем было вены резать?
– Что?! – это был уже шок. – Когда такое было?
– Ну, недавно.
– Какие вены?! Кто тебе сказал?
Она ответила, что сказал ей Тушкан. В это я поверить никак не могла, но попыталась сопоставить факты и понять, что могло быть принято за разрезание вен. Вспомнила случайный порез ножом, вылившийся потом в узор из уже неслучайных порезов. Но от вен они были так же далеко, как наши дни от средневековья.
У метро её встречал папа. Мы дошли до их дома, попрощались, мне осталось перейти две дороги и пройти ещё совсем чуть-чуть. Дома меня ждал скандал. «Где была? Почему так поздно? С кем? По какому праву?!» Я ответила, что, уходя, обо всём предупредила. А возвращалась не одна, а с такой-то, такой-то и её папой.
– Где доказательство, что не врёшь?!
Я достала мобильник и позвонила ей:
– Извини, что беспокою, подтверди, пожалуйста, что я была с тобой.
Мама начала задавать ей уйму разных вопросов: когда начался концерт, когда закончился, почему так долго. Та явно строила из себя взрослого, солидного человека. И на вопрос о том, нельзя ли было уйти раньше, ответила, что большинство так и сделало, чем выдала меня с потрохами и навсегда перерезала последнюю ниточку моего хорошего (в благодарность детскому чувству) отношения к ней, которое сменилось безразличием.
Кроме того, у меня никак не укладывалось в голове то, что Тушкан вообще мог говорить обо мне с кем-то, по крайней мере, о таком. Решила спросить. Естественно, она никому ничего не говорила. И потом только выяснилось, хотя это и так было очевидно, что сказала это Она сама.
Было неприятно, и всё-таки не неожиданно. В тот день я зачем-то написала Ей sms: «Я понимаю, конечно, что кому-то приятно, что из-за него режут вены, но такого я ни из-за кого и никогда не делала, и не собираюсь. Блядовито выходит. А мне давно не нравятся стервы». На это Она, конечно, не ответила ничего.
Перед следующим занятием я решила зайти покурить за ларьки, почему именно туда – непонятно. Но когда я туда проходила, открылась дверь служебного входа в ДК, и оттуда вышла Она. На мне была кепка, и я молча посмотрела на Неё из-под козырька. Она опустила глаза и вновь посмотрела на меня, и так же молча еле заметно кивнула. Я кивнула в ответ.
И тогда в Её глазах было что-то такое, чего я до сих пор не могу объяснить. Смесь чувства вины с выражением «я не виновата» и чем-то ещё. Я простила Её, как всегда, ещё до того, как Она это сделала, но после этого взгляда мне снова стало Её по-доброму, по-родственному жаль.
Всё занятие этот взгляд сохранялся. В этот раз Она показывала движения на классике не у станка, а стоя в середине класса и глядя прямо мне в глаза. И хотелось всё забыть, подойти к Ней, обнять крепко и нежно, и гладить по волосам.
После занятия я вдруг вспомнила о написанном и не отданном письме. Решила перечитать.
«Здравствуй.
Я опять пришла к тебе со своей историей. Если она покажется тебе лишним грузом, забудь о ней – так же легко, как и обо мне.
Дома по-прежнему сплошные скандалы. Я уже который вечер подряд пропадаю где могу и возвращаюсь около девяти, если не позже, и пока что остаюсь жива.
Сестра постоянно прибегает ко мне, заплаканная, маленькая и добрая, и дрожит, как запуганный зверёк, и старается уткнуться в меня носом. Я её понимаю, и она сразу успокаивается, а они злятся ещё больше. Тогда я тем более стараюсь не отдавать её никому. И так теперь – каждый вечер.
Так я поняла, что тоже иногда, как ребёнок, или как собака, которую отпинали, только мне не к кому прийти. И некого взять за указательный палец, сжать его в ладони и, спрятавшись, сказать:
– Не уходи. Ты меня никогда не обижаешь. Я тебя люблю.
Некому не потому, что некому, а потому, что тем, кому можно – не хочется. Зато мне есть, от кого это услышать.
Когда я была маленькая, мы с ребятами всегда спрашивали друг у друга, у кого какие есть желания. Куклы, конфеты, собаки… А у меня всегда было одно, самое главное, желание: чтобы всем было хорошо. И я всегда загадывала и просила только об этом: когда на небе была одна звезда, когда молилась, когда в новогоднюю ночь били куранты, и когда я оставляла записку в Стене Плача в Иерусалиме.
И только однажды мне встретился человек, который хотел того же. Он стал мне старшим братом, добрым и сильным, хотя мне часто самой приходилось его защищать, и мы всегда загадывали наше желание вместе и верили: тогда обязательно сбудется. Но летом 2000 его у меня отняли. Дробью из автомата. И научили ненавидеть. Научили и жажде жизни, и тому, что, если я не шагнула к нему с балкона тогда, значит, я должна жить хотя бы потому, что без нас обоих некому будет просить о том, чтобы всем было хорошо. И ещё научили бороться. За то, что для меня дорого и свято, за каждый, самый крошечный, кусочек этого: тогда уж – до крови или до смерти. И через ненависть они вновь научили меня любить.
И я надеюсь, что когда-нибудь ты поймёшь, что, любя тебя, я любила весь мир. Потому что иначе – невозможно.
И когда-нибудь простишь мне всё, в чём я была и не была виновата.
И когда-нибудь осознаешь то, что я тебе говорила.
И почувствуешь, что, глядя на твои руки и неумело рисуя линии твоего тела, я всего лишь пыталась понять движения твоей души».
Долго смотрела на ровные, но нервные в своём спокойствии строки и понимала, что его и не стоит Ей отдавать. Зато вышила Ей бабочку – Она ведь очень любила бабочек – вложила её в маленькую белую открытку и написала: «Любовь как бабочка – прячется, зреет, раскрывается, растёт; свободна, тянется к свету, от которого может и погибнуть; но истинная любовь сильна настолько, что умеет выживать, не зависеть ни от природы, ни от времени (года), и может сопровождать человека всю жизнь. Нежность же, чуткость, преданность – пыльца на её крыльях. И, если взять её неосторожно или оставить под дождём, эта пыльца останется на руках или смоется, и бабочка не сможет больше летать. И неизменно погибнет».
Это было чем-то вроде предчувствия, и предчувствие это сбылось, пусть даже только наполовину.
В жизни пошёл какой-то странный, но интересный период, оказавшийся очень коротким, но на тот момент – необходимым. Появилась в моей жизни девушка, которая, всё-таки, смогла, пусть и не полностью, отвлечь меня от Неё. И это был единственный случай в моей жизни, когда я бросила одну девушку, действительно любившую меня, ради другой.
Мы были одного роста и очень похожи во множестве мелочей.
Как-то она пришла со мной на занятия, мы сидели на третьем этаже, и я рассказывала ей о «той, что танцует фламенко». Вскоре Она показалась на лестнице. Для того чтобы пройти к другой лестнице, ведущей к Её каморке, Ей надо было пройти прямо перед нами. И, хотя на предыдущих занятиях мы уже вновь переглядывались вполне дружелюбно, на этот раз Она, запустив в нас острый взгляд, прошла мимо, не поздоровавшись. Девушка моя была красива, и ревность – понятна. О том, что эта Её ревность грела мне душу, можно и не говорить.
На занятии Она была явно раздражена, периодически посматривала на девушку, тихо сидевшую в углу, практически не смотрела на меня и старательно делала вид, что не замечает того, что мы постоянно улыбаемся друг другу из разных концов класса. Постоянно делала мне какие-то глупые замечания, вроде «хочешь посмеяться – смейся за дверью», хотя, кроме меня, смеялась ещё половина группы.
После этого что-то начало потихоньку переворачиваться во мне, стали вспоминаться Её капризы и фразы вроде «мне не надо, чтобы меня любили, я хочу, чтобы меня уважали», какие-то колкости и прочее, что причиняло мне боль. И я взяла новые листы бумаги и стала писать Ей новое письмо. О том, что свершилось, наконец, то, чего Она хотела: я счастлива и больше не буду утомлять Её ни своим вниманием, ни чем бы то ни было ещё. О том, что, наконец, влюбилась, и моё желание понимать, помогать и оберегать не будет односторонним. О том, что, в общем-то – всё.
Уже после того, как я Ей это письмо отдала, нам нужно было созвониться по какому-то делу. И мне вдруг захотелось спросить у Неё:
– Ну, ты рада?
Она промолчала.
– Рада?
– За тебя – да.
Голос Её прозвучал устало и как-то грустно, и это пропечаталось во мне новым серьёзным следом. «Значит, за себя – нет».
Отношения с девушкой быстро и безболезненно сошли на нет. Влюблённость схлынула на второе утро после расставания. Тогда я снова позвонила Ей; мне почему-то казалось, что Ей это тоже нужно. Сказала, что прозвучавший «отбой» потерял силу.
– Ну, хорошо! – Она звучала странно обрадованно.
– Вот и я так думаю.
– Да?
– Конечно! Я, например, рада.
Так всё вернулось на круги своя. И сложности снова начали появляться сами собой.
Последний концерт ансамбля перед всеобщими летними каникулами состоялся третьего июня и не в ДК. Это было совместное выступление с известным танцором фламенко из Севильи, проводившим у нас мастер-класс и поставившим для ансамбля несколько танцев. В принципе, последним был концерт двадцать седьмого июня, но он состоялся в Москве, и поэтому последним для меня был предшествовавший ему. На этот раз – это было впервые – я совершенно сознательно не стала дарить Ей цветы.
Только после концерта ко мне подошли и сказали:
– Там продают плакаты с ней.
– Где?
– У выхода. Там есть маленькие с ансамблем и большие с ней.
– Сколько стоят?
– Восемьдесят.
У меня в кармане была дежурная тридцатка. Я начала бегать вокруг, пытаясь занять у кого-нибудь пятьдесят рублей, хотя всю жизнь терпеть не могла брать в долг и в большинстве случаев без этого обходилась. Никто ничем помочь не мог. Я подошла к лоточку и увидела плакат: Она танцевала Мавританский. Фотография далеко не из лучших, но мне тогда казалось, что если у меня не будет этого плаката, то конец всему.
И тут я услышала, как мужчина, подошедший к лоточку, сказал:
– Мне каждого по одному.
И я поняла, что остальных плакатов ещё навалом, а с Ней остался последний. Всего один. Я стояла в полной растерянности и была готова заплакать, и вдруг к этому мужчине подошла девочка, занимавшаяся в младшей группе (младшие тоже практически все поголовно знали меня) и сказала:
– Пап, отдай, пожалуйста, вот этот плакат… Это её учительница.
Я стояла в полном шоке, не понимая, что вообще происходит, а мужчина подошёл ко мне и протянул свёрнутый в трубочку плакат. Как благодарить его и девочку, я не знала, благодарственная речь разлилась мелкой и продолжительной дробью.
– Да не за что, не за что! Главное, что не грустишь.
Я прыгала ещё очень и очень долго, даже уже выйдя на улицу. Тёплый вечер в самом центре города, Невский проспект, Её плакат в руках и какая-то странная лёгкость помогали не думать о том, что я не увижу Её ещё три долгих летних месяца.
Зато эти мысли прокрались в мою заметно обросшую с некоторых пор голову уже ночью. Я вспомнила, что Она не танцевала “Tangos Ana”. И вдруг показалось, что это действительно начало какого-то нового времени. Может быть, даже конца.
Летом я появлялась в той тусовке постоянно. Встречалась, расставалась. Вспоминала – но уже как-то смутно – Её. И вот как-то раз в июле я шла от Малой Садовой – заходила в магазинчик – в сторону Казанского собора. Подошла к выходу метро на Канал Грибоедова, точнее – к пешеходному переходу. Искала зажигалку в кармане, смотрела под ноги, подняла глаза… И увидела длинный хвост до «намного ниже пояса» и знакомый профиль. Подошла поближе, практически вплотную и назвала Её по имени. Она оглянулась:
– Ой, привет!
– Привет!
– А ты здесь что делаешь?
– Вообще-то, гуляю.
– А ты?
– А я иду забирать телефон из ремонта.
– Это где?
– На Сенной.
– Можно с тобой?
– Как хочешь.
– Ну, ты не против?
– Мне всё равно, – но даже за этими словами было видно, что Она рада меня видеть.
Мне надо было встретиться с одной девушкой, но чёткое время назначено не было, и я вполне могла Её проводить. Было жарко, а на Ней, почему-то, была куртка.
– А тебе не жарко?
– Ну, жарко. Просто у нас практика сегодня была с утра… Лазаем по парку, измеряем… А с утра холодно, так что все в куртках. Вообще смешно: люди в босоножках идут, а я в куртке. Ещё и мехом наружу!
Куртка на Ней была фиолетовая, двусторонняя, очень хорошо запомнившаяся мне когда-то. Мы уже шли в тени какой-то стены, и я сказала:
– Вообще жарко, а в тени руки мёрзнут.
– А у меня они всегда холодные.
– Я знаю. Вообще обычно у курильщиков руки всегда холодные. Но не у всех.
– Я не курю.
– Да я знаю!
– Я хладнокровная. Мне так подруга сказала: «Наверно, ты хладнокровная».
Мне казалось, что Она так любит упоминать о своей подруге просто для того, чтобы я знала, что она у Неё есть.
Потом Она сказала:
– Вот, мобильник сломался, понесла чинить. Мне сказали: «Вы погуляйте, девушка, часик-полтора…». Вот и гуляю.
Я пожалела о том, что не встретила Её чуть раньше, когда Она ещё просто гуляла, но тут же поняла, что лучше радоваться тому, что встретила вообще, хоть сейчас. Потом стала рассказывать Ей о множестве фотографий с последнего, Московского концерта, которые нашла в Интернете.
– Ну, вот, а я, как всегда, не в курсе. Вообще отстала от жизни.
– Там очень много тебя. Да всех много. Я развлекалась, чистила задние планы, чтобы было красиво. Только у меня нет нормальной программы для обработки фотографий, пришлось делать в самой примитивной. А у меня ещё мышка престарелая, дёрганая, я её нормально стараюсь вести, а она – хвать – и стирает, например, кусочек носа…
Все мои рассказы о компьютерах и Интернете были Ей явно не очень понятны, и Она зацепилась за последнюю фразу:
– Ну, вот, у меня и так с носом проблемы, а ты мне его ещё стираешь…
Не знаю, с чего Она взяла, что нос я стирала именно Ей – о том, что я чистила именно Её фотографии, не было ни слова, но, видимо, иной вариант был для Неё просто неприемлем, и, в общем-то, Она была права.
– Странно мы как-то с тобой прогулялись…
– Ну, да… Так мы и встретились странно. А в прогулке чего странного?
– Ну, я хотя бы по делу иду. А ты так, без цели болтаешься.
– А что, обязательно болтаться с целью?
– Вообще-то, да.
– Ну, вообще-то, у меня есть цель – встретиться с человеком, так что это ты зря.
– А, тогда ладно.
Мы уже переходили дорогу к метро Сенная Площадь.
– Ну, ты в метро?
– Да. Проеду до Невского.
– А мне туда.
– Ладно, пока.
– Пока!
Так мы разошлись после этой странной и неожиданной встречи. Седьмое июля. Начало пятого. Я даже сумела не оглянуться, чтобы посмотреть Ей вслед.
Летом у меня периодически возникало желание отправить Ей sms, но оно было несильным и быстро проходило.
У меня была запись музыки, на которую поставлены некоторые танцы ансамбля и нашей группы, и она практически везде была со мной. В июле я отправилась к папе. Там, где мы обитали тогда, поблизости был лес и озеро. И как-то раз днём я собралась, взяла плеер с этой кассетой, сигареты, зажигалку и нож и отправилась к озеру, в лес. Было солнечно, тепло и немного грустно. Я села на поваленное дерево на самом берегу и закурила. Потом разулась и встала – в этот момент как раз играла Севильяна. Это был странный танец, печальный танец, слегка сумасшедший танец – Севильяна в одиночку и босиком на земле, ветках и зелёных, но облетевших отчего-то листьях. Вокруг никого не было, может, я просто не замечала, но, даже если бы кто-нибудь там был, они бы никогда не увидели, что я танцую не одна. А я танцевала с Ней, в жаркий июльский день, в тихом лесу у спокойного озера, я танцевала с Ней.
Села, отдышалась, вырезала что-то на стволе поваленного дерева, служившем мне стулом. Зашла в воду, и только тогда заметила, что слегка поранила чем-то правую ступню. Обулась и пошла к дому.
Этим летом я писала танцы. Один за другим, тринадцать штук. Помню, когда я записывала в телефонную книгу мобильного Её домашний номер, он совершенно случайно оказался под номером тринадцать. Она немного удивилась, узнав об этом, и сказала, что любит число «тринадцать». И теперь для меня это навсегда только Её число. Число Её дня рожденья.
Потом настала осень и время первого занятия. Родители заявили, что мне нужно готовиться к поступлению, и танцевать я в этом году не буду. Девчонки сообщили мне, когда у них снятие мерок для юбок, и я пришла. Юбки шила та самая Её подруга – наконец, я Её увидела. Оставлю эту фигуру без комментариев. Могу привести только один маленький эпизод. Она снимала мерки с моей подруги, зашёл обычный разговор о «90-60-90» и я сказала, что даже не знаю, какая у меня сейчас талия.
– Ну, можем измерить.
– Спасибо, – я улыбнулась.
Тут откуда-то возник очень симпатичный молодой человек и спросил у нас:
– Вы не знаете, где занимается такая-то группа?
– Нет. Вон, спросите у девушки, она здесь работает, может скажет, – Её подруга указала на Неё.
Парень повторил вопрос. Она отрицательно закивала головой.
– Ну, вот такой парень спрашивает, а Она не знает…
– Ну, так ты этим займись! – сказала Её подруга.
– Нет уж, мне не надо.
– Как это не надо? Всем надо!
– Мне – нет.
С Ней разговор был отдельный. Я подошла и как бы невзначай сказала:
– У меня для тебя хорошая новость.
– Какая?
– Я не буду заниматься.
– Это ещё почему?! – в Её голосе звучало такое возмущение, а во взгляде было такое непонимание, что мне стало хоть и приятно, но немного не по себе.
– Ну, буду готовиться к поступлению в этом году.
– А, ну ничем помочь не могу.
– А тебя кто-то просит? – меня ужасно разозлила эта Её фраза. – Радовалась бы себе, тортиком отмечала…
– Да мне всё равно.
Это был, кажется, первый случай, когда я резко что-то выдала Ей в ответ, хотя прекрасно понимала, что этим Она старалась свести на нет эффект от предыдущей интонации и фразы.
Она хорошо загорела и даже отъела живот. Последний факт меня немного удивил, потому что живот Её всегда был безупречен.
Я всё-таки решила прийти на первое занятие и поздравить Её с ним. На всякий случай взяла брюки, туфли и даже юбку. Купила жёлтую розу. Пока я шла ко второй лестнице, Она сама вышла оттуда мне навстречу.
– А ты здесь что делаешь? – Она старалась быть как можно холоднее.
– С девчонками пришла пообщаться. И, в общем-то, тебя поздравить. С первым занятием.
В одной руке у Неё был магнитофон, в другой – куртка, и Она легко могла накинуть куртку на магнитофон и взять протянутую мной розу, но не стала этого делать и взглядом показала: «Понеси пока».
Пока мы поднимались на четвёртый этаж, Она спросила:
– И что ты собираешься делать?
– Не знаю.
– Я не хочу, чтобы у меня на занятиях кто-то сидел.
– Хорошо, не буду, – это была какая-то странная новость.
– Вот и не сиди.
– Можно я тогда позанимаюсь?
– Мне пофигу.
Мы поднялись на четвёртый этаж, подошли к столу. Она поставила магнитофон и положила куртку, я молча пристроила розу сверху и пошла в раздевалку, чтобы не переодеваться рядом с Ней.
После этого я ещё какое-то время ходила на занятия, пока меня окончательно не допекла сложившаяся ситуация и не началась бурная подготовка к поступлению. Одна из Её бредовых выкладок, запомнившихся мне больше всего, была сделана во время занятия классикой. Мы стояли у станка, Она подошла к девочке, стоявшей слева от меня на абсолютно нормальном расстоянии от стены, и заявила, косясь при этом на меня:
– Не надо так к палке льнуть, она бесчувственная.
Я с трудом, но всё-таки сдержала улыбку.
Причинение боли и холод Она всегда чередовала с лаской и теплотой, и, услышав от Неё что-то доброе или откровенное, невозможно было вспоминать пережитую и едва ли не нарочно причинённую боль. Если же она и вспоминалась, то как ошибка, глупость или недоразумение, и не оставляла ни тени обиды или упрёка.
Может быть, всё зависело от Её настроения. Может, Ей совестно потом становилось за собственную резкость. Может, резкость происходила лишь от боязни подпустить слишком близко. А может, всё это было хорошо и умно просчитано, но в это не только не хочется – в это невозможно поверить.
Иногда в Её голосе звучала такая нежность и доброта, что от одного звука его забывалось всё плохое; а во взгляде было столько боли и напряжённости, что он приковывал к себе безнадёжно. Иногда же голос Её звучал так холодно, жестоко, а порой даже как будто взбалмошно и капризно, что внутри всё холодело от сердца до ступней, и трудно было ответить; а во взгляде были такие ножи, что казалось, будто они торчат уже и из моего, и из Её сердца.
Хотя на себе я ни разу не чувствовала таких Её взглядов, но видела, как они устремлялись на других. И только ножи неизменно попадали в меня.
Мне же Она могла говорить одно – что-то злое и обидное, – а глаза и жесты Её говорили совершенно другое.
Иногда казалось даже, что Она прячется за интонациями и словами, а глаза Её никогда ничего не могут скрыть. Может быть, именно поэтому особенно холодно Она говорила со мной по телефону, а если говорила резкость при встрече – никогда не смотрела в глаза. А потом одним взглядом, без слов, лечила Ею же нанесённые раны.
Как будто Она понимала, что слова может вдруг кто-то услышать – теперь или после, уже из моих уст, а вот взгляд – он только для двоих, и его не расскажешь и никому уже не передашь.
В последнее время Она держала себя отчуждённо, и взглядов Её не хватало на всё, что открывалось и болело.
И я не знала, когда это изменится, и изменится ли вообще, но это не так важно, потому что всё, что было, никогда уже не изменить.
Последним ударом в поддых был интересный случай. Как-то, придя домой в состоянии, близком к состоянию аффекта, я вдруг решила Ей позвонить. Трубку взяла мама.
– Её ещё нет.
– А Вы не подскажете номер Её мобильного, а то у меня только старый?
– Да, сейчас. Я сама так, на память, не помню, – она продиктовала телефон.
– Спасибо большое! Всего доброго!
– До свиданья.
И что-то дёрнуло меня написать сообщение минут через двадцать. «Здравствуй, солнц! Ждала? Прально! Я шпион :) Давно не слышались! Узнала? :)»
Странное, надо сказать, сообщение, но, вроде, без криминала. Она не отвечала. Я даже не удивилась – странно было бы, если б Она ответила. Я прилегла на диван, и через какое-то время зазвонил мобильный. Высветился Её номер. Но говорила точно не Она.
– Алё, здравствуйте.
– Здравствуйте.
– Это кто?
– Это Ксения.
– Так, Ксения. Я дала Вам Анин номер не для того, чтобы вы её домогались. Это её мама.
– Да, я поняла, – больше я ничего не могла ответить.
– И, если это не прекратится, я найду меры…
Тут я перестала и слышать, и что-либо соображать, пробормотала что-то вроде «да, конечно, не буду» и, зачем-то, ещё раз «спасибо большое», и «всего доброго». Двадцать семь секунд. После них у меня пропал голос.
Вернулся, конечно, скоро, но с собой принёс слишком много для того, чтобы это прошло безболезненно. Я так и не поняла, что и за что это было.
Естественно, продолжение следует. Обязательно. Оно было уже, и было – на тот момент – немаловажным. Она стеснялась, боялась смотреть мне в глаза, пыталась делать вид, что мы незнакомы, Её трясло каждый раз после моего ухода, а однажды, после концерта, Она вдруг назвала меня по имени, и таким кротким голосом, что я растерялась. Но это уже ни к чему не ведёт. Точка поставлена там, где ей самое место.
Главное, что любовь – свобода, а я свободна даже от любви. По крайней мере, от этой. Что здесь можно сказать? Только «спасибо!»
Я слишком любила Её, чтобы теперь ненавидеть.
|
