|
Была весна – солнечная, но морозная, со снегом.
Он шёл мне навстречу – невысокий, темноволосый, похожий на испанца и одетый как итальянец. Бежевые вельветовые еле заметно расклешённые брюки, чёрная майка, куртка со стоячим воротничком под цвет брюк и коричневые ботинки. Эспаньолка, глаза цвета верности и ровная гордая походка.
Он подошёл молча и еле заметно кивнул. Мы прошли полгорода шаг в шаг, щурясь от яркого света. Старый, заметно осевший дом, у которого мы наконец остановились, казался давно заброшенным, но на двери стоял кодовый замок. Не из тех, что может открыть любой дворовый мальчишка, вычислив наиболее стёртые кнопки. Но он открыл его так же легко, как мальчишка открывает замок со стёртыми кнопками. На ступеньках были отчётливые вмятины.
Мы поднялись на третий этаж – единственный казавшийся жилым в этом странном доме. У двери стояли трое. Нас попытались остановить, но он оттолкнул их, они почему-то опустили оружие и только громко ругались то ли на нас, то ли между собой. У следующей двери не было уже никого. Он не торопясь снял замок, впустил меня и поставил ручку на место.
Комната была прямоугольная, с одним высоким окном. Я всегда хотела жить в комнате с таким окном и большим подоконником, на котором можно было бы сидеть вечерами. Слева у входа стоял комод с большим зеркалом, справа – шкаф. Кровать стояла прямо у окна. Я села на неё и только тогда заметила узкую дверь между нею и шкафом.
Он осматривал комнату, потом подошёл к этой самой узкой двери. Замок на ней был явно проще того, что он снял с предыдущей, но он даже не стал доставать нож, служивший ему, помимо прочего, ещё и отвёрткой, и выломал дверную ручку с двух поворотов. Дверь не открывалась. Он дёрнулся, как будто собирался толкнуть её внутрь, но остановился и начал осматривать петли.
В первую дверь постучали. Он отошёл от двери между кроватью и шкафом, посмотрел на меня, подошёл к комоду и включил старый магнитофон. «Ничего не знаем, ничего не слышим – у нас играет музыка». Он подумал именно так, и я это знала.
Он осторожно снял узкую дверь с петель, отбросил её на середину комнаты и зашёл в темноту открытой им каморки.
Вышел, держа на руках девушку, и упал на колени прямо передо мной. Он гладил её по волосам – тяжелым рыжеватым кудрям, он целовал её губы, глаза и длинные пальцы. Он, сильный, спокойный и отчаянный кабальеро с глазами цвета верности, целовал каждый палец её застывших рук и пытался согреть дыханием ладони, он, сильный, спокойный и отчаянный кабальеро, целовал её и плакал.
В дверь ломились долго, но без всякой надежды на то, чтобы её открыть. Он подошёл к двери сам, так и держа девушку на руках. Сам открыл. Оглянулся, посмотрел на меня и кивнул в сторону выхода. Потом кивнул так же, как при приветствии, и я вышла.
Я шла той же дорогой, которой шла с ним. Дорогой из жизни в жизнь.
Подумала, что ни один из нас ни разу не заговорил с другим и никто не назвал своего имени. Вспомнила девушку у него на руках. И то, что он плакал.
Думала о том, что с ним сделают.
Поняла, что он останется жив. И свободен.
Я проснулась, не вздрогнув. В рамочке на полке над кроватью стояла фотография девушки, которую он держал на руках и обнимал как живую.
Девушки, которую я хотела держать на руках и обнимала как живую совсем недавно, почти вчера.
Он был тем, кем не могу окончательно стать я.
Он стал двумя дорисованными точками весны после одной зимней.
Он стал продолжением меня в истории с тобой, которую я поспешила закончить.
Он стал ненаписанным мной эпилогом.
Он вёл к невыдуманному концу.
И этот конец случился.
Он – моя жизнь после твоей смерти.
Он – я в теле мужчины.
Я останусь жива. И свободна.
Без тебя. Без неё. Без любой.
|
