|
В последний день начались сборы сумок и чемоданов, заполнение буклетов и открытие Тайных Друзей. Я специально села подальше от неё, чтобы не было всё совсем очевидно. Когда она вышла в центр в качестве чьего-то Тайного Друга, я уже отдала свой буклет кому-то из соседей, и приготовилась выйти.
– Теперь пусть выйдет Маринин Тайный Друг.
Она оглянулась по сторонам, а я подошла к ней, пока она ещё стояла ко мне спиной. Развернувшись, она улыбнулась и сказала:
– Я знала!
С буклетами была целая суматоха, все бегали друг за другом и просили что-нибудь написать. Она сказала:
– Всё, в этом году не буду всем подряд давать буклет. Дам только тем, с кем хотя бы общалась.
А потом, протянув его мне, добавила:
– Держи. Первой будешь.
Я просияла, вооружилась розовым фломастером и в разделе «Не забывай…» написала что-то вроде: «Не забывай, что из восьмидесяти трёх человек этого лагеря ты заняла главное, первое место, в чьём-то бестолковом сердце», и что-то ещё в «Я хочу тебе пожелать…», помимо банальных пожеланий счастья. В моём буклете она тоже отметилась первой, и тоже розовым фломастером (у нас вообще было два любимых цвета фломастеров – розовый и оранжевый, – ими и писали). Потом, почему-то, получалось так, что во всех буклетах, где отмечались мы обе, я обязательно писала после неё.
На прощание (то есть, на память) она отрезала мне запасную пуговицу со своей блузки. Едва ли в этом могло быть что-то особенное, но я радовалась как ребёнок.
Перед отъездом все опять фотографировались, и она, к радости моей, не кривляясь, как любят некоторые, дала себя сфотографировать.
Что меня всегда удивляло, так это то, что на всех фотографиях, где она улыбалась, у неё получалась совершенно одинаковая улыбка.
Мы сели в один автобус, я – перед ней. Мне так и не удалось спокойно написать ей что-то вроде прощального письма в корпусе, и пришлось делать это уже в пути. Я написала, что пришло, наконец, время сказать всё открыто и как есть. Написала, что ехала сюда развеяться и узнать что-то новое, но никак не собиралась, при всей своей искренности, которую, почему-то, особенно любили во мне отмечать, открываться кому-то настолько, чтобы становилось трудно дышать. Не получилось. Написала, что казалось иногда, что нет вокруг ничего, а только стены и, может быть, подоконник, на котором я так любила сидеть у открытого окна, и мои мысли. Написала, что, всё-таки счастлива, что встретила её, что она особенна и неповторима, и теперь она одна из тех, о ком я буду вспоминать засыпая и просыпаясь, независимо от времени суток, и её место в моей душе никто и никогда не займёт. Написала, что счастлива, что этого всё постоянно будет со мной, а её ни к чему никогда не обяжет. Добавила стих и «не забывай». Аккуратно сложила и спрятала в задний карман джинсов. До поезда.
Когда мы приехали на место назначения, народ разделился: кто-то, и Марина в их числе, поехал кататься на катерах, а вторая моя компания – гулять по городу, и я пошла с ними. Купила цветы и подумала: «Будь что будет!» Позже, когда наш автобус догнал второй, в котором ехали остальные, я перешла к ним и отдала ей цветы. Её подруга уступила мне место рядом с ней.
Уже на вокзале, где-то за полчаса до отправки поезда, я обнаружила, что письма-то у меня и нет… Видимо, посеяла где-то по дороге. Я уговорила всех отстать от меня хоть ненадолго, и решила писать заново. Её подруга дала мне тетрадь и автоматический карандаш. Я писала так быстро, что заболела рука, карандаш ломался, а все ходили вокруг и удивлялись, что это и зачем, и кому я так быстро пишу. Но я не слышала практически ничего. Дописав, я, наконец, отдала письмо ей. Она положила его в задний карман штанов. Я улыбнулась.
Все начали обниматься, прощаться, кто-то плакал. А я не плакала. Ни во время, ни после отправки поезда. Наоборот, было светло и легко. Может быть, я выплакала всё ещё заранее, за все дни, а точнее, вечера и ночи, и особенно за вчерашнее пение под гитару.
Проходя мимо её купе, я заглянула в окно и увидела, что она уже читает моё письмо. Я постучала в окно. Она улыбнулась, и начала что-то показывать, сначала на письмо, потом на себя, на меня, потом изобразила что-то большое, и закивала головой. Я не понимала точно, что она имела в виду, но это было уже абсолютно неважно. Она улыбалась. И улыбалась мне.
Я помахала ей, остальным, и поезд тронулся. 00:01. Уже двадцать четвёртое августа две тысячи четвёртого года.
В папиной машине, дома за ужином, лёжа, наконец, в родной постели, я видела только её лицо через стекло вагона. И это был лучший повод чувствовать себя счастливой.
И вот теперь она снова живёт в этом огромном городе, где буквально на днях опять что-то взорвали, оканчивает школу экстерном, иногда ходит по клубам, гуляет с друзьями с дачи и кем-то там ещё. А я… Я печатаю её фотографии на чёрно-белом принтере и раскладываю их по тетрадям, ношу её пуговицу на чёрной нитке на правой руке, вру маме и схожу с ума.
А между нами звучит музыка, существующая только в моей голове. Тихое регги. Регги больших расстояний.
|
