|
Мне говорила это первая любовь, которая оказалась потом не первой и не любовью. Так, светловолосая взрослая девочка. И не взрослая, и не девочка. Так, танцующая красивая загадка. И не красивая, и не загадка. Да и не танцующая уже. Но это теперь.
Она, наверно, до сих пор считает меня ребёнком, поэтому удивляется моим взрослым стихам и мне самой.
Она говорила, что ей никто никогда не писал столько, что ей приятно, и что-то ещё. А ещё – «себя надо любить».
Наверно, она была права.
Мне говорила это вторая первая любовь, которая оказалась потом настоящей, но уже вчерашней. Она была дерзки красива, и с этим никто не мог поспорить. Она была упряма и своенравна, но всегда разрешала проводить до дома, и почти по-доброму улыбалась.
Она, наверно, запомнила меня четырнадцатилетней, поэтому удивляется тому, как я сейчас говорю.
Она говорила, что ей не понять меня–поэта, или что-то вроде того. А ещё – «себя надо любить».
Наверно, она была права.
Мне говорила это третья любовь, которая оказалась потом совершенно непредсказуемой и даже жестокой.
Она менялась порою каждые пять минут, и успевала примерить все цвета и оттенки. Она умела ходить гордо и спокойно, и танцевать так, что становилось трудно дышать. Она была горда и в меру кокетливо женственна, и умела быть со мной матерински нежной.
Она, наверно, до сих пор думает, что я всё так же люблю её, поэтому удивляется, когда я смотрю на других и говорю с кем-то увлечённо и не о ней. И поэтому бросает мне всё, что ей вздумается, всё больнее, звонче, и не знает, что я ем это молча только по старой памяти.
Она говорила, что людей надо любить и что она не привязывается к ним, что я могу изменить этот мир и что люди рождены не для того, чтобы кто-нибудь жил за них. Она часто противоречила сама себе, дружила и не дружила одновременно, и потому, наверно, запомнилась ясней и отчётливей других. Она говорила, что её испортили, и ещё очень много всего. А ещё – «себя надо любить».
Наверно, она была права.
Я не забыла вторую любовь, она просто была другой. Она всегда умела слушать и пыталась понять. Она стала лучшим, что случилось когда-то в моём бестолковом сердце, она стала самым светлым и добрым, но несмотря даже на это, теперь она тоже – была.
Я никому не хочу открывать теперь, что она говорила, но она стала настоящим другом и кем-то очень родным. А ещё она никогда не говорила, что себя надо любить.
Наверно, она была права.
А те любили. Глубоко, и – более или менее – слепо. И непонятно, зачем.
И я любила, только не так, как говорили они. Я любила себя тихо и с отвращением, открыв глаза и задержав дыхание. Вздрагивая от холода или тепла детских ещё, но уже непозволительно многое знающих рук, взрываясь раз за разом и заставляя себя молчать. Удивляясь себе и гибкости ладоней, ставших со временем равноправными. Любя всегда кого-то другого.
А потом глушила рыдания, вжимаясь в подушку, ломая слишком по-взрослому чуткие пальцы, насилуя нежность рифмованными карандашными строками на листочках тоненьких школьных тетрадок.
И однажды поняла одну очень странную вещь. Надо или не надо, а приходится.
Приходится себя любить.
|
