|
Однажды на свете случился маленький Кто. А потом он случился ещё раз, и уже сам по себе.
Он всегда хотел какого-нибудь маленького друга-зверька, но никогда не соглашался заводить аквариумных рыбок. А кроме них ему никого не разрешали, но он умел любить, и это заменяло ему всё.
У него была большая-большая любовь, гораздо больше него, но он умел умещать её в себе и делиться ею так, чтобы она не уменьшалась. Ему говорили, что он любит неправильно, и так любить нельзя, но он любил и знал, что это то единственное, чего лишить никого и никогда не смогут.
Он ходил по свету, и встречал многих, и со многими расходился.
А как-то раз он встретил девочку со смеющимися карими глазами. Её называли Рыбкой, и она не любила, когда вспоминали её настоящее имя.
Она сказала, что он маленький и хороший, и они стали везде ходить вместе, и больше всего в этих прогулках он любил то, что можно было держать её за руку.
Когда он пригласил её в гости, они тоже пошли гулять, и сидели в песочнице, и говорили, и было вечернее солнце и маленький летний дождь.
Она любила детей. И он тоже.
Когда он не мог идти туда, где они обычно гуляли, она пришла к нему сама, и они ушли далеко-далеко от его дома, туда, где было много деревьев и маленькие озёра, почти пруды, и почти не было людей.
Они лежали в траве и говорили, и было яркое дневное солнце и лёгкий тёплый ветерок.
Они любили лежать в траве.
Когда ему становилось холодно, она обнимала его, и так умела греть его лучше всего на свете. Когда шёл дождь, они могли прятаться под одним зонтиком, хотя он не любил прятаться от дождя.
Он очень любил дождь.
Они могли говорить часами, особенно ночью, и, хотя иногда ему так хотелось просто быть рядом и не говорить и не слышать ни слова, он мог говорить с ней часами, и он говорил.
Она рассказывала ему много разных историй, и когда истории были грустными или обидными для него, он замолкал, а потом, когда никто уже не слышал и не видел, плакал, уткнувшись носом в мягкого серого слона.
Да, ещё у него был этот слон, и он был одним из того очень немногого, что у него действительно было.
Когда Рыбка увидела этого слона, она сказала: «Он мой!». Ему было не жалко для неё ничего, но, если бы этот слон стал её слоном, ему стало бы не в кого плакать. И они решили: «Он будет наш!»
Да, у них был слон.
Он постоянно расстраивался из-за неё.
Она восхищалась тем, что он тоже любил, но он был так занят своим стремлением рассказать то, что он может и – как думал он и многие другие – должен рассказать тем, кто хочет и может это услышать, что никак не мог понять этих её восхищений.
Она любила компанию и толпу, и, бывало, так стремилась к ней и в неё, что он чувствовал себя забытым.
Она боялась оставаться одна в квартире. Она готова была быть с кем угодно, только бы с кем-нибудь быть. Она боялась одиночества. Он умел его любить.
Она говорила, что не знает любви, но когда-нибудь она придёт к ней, и, может быть, она подарит её ему.
Он знал любовь, и продолжал носить её в себе, и когда ему становилось совсем больно, он рассказывал её Рыбке. Она обижалась и говорила: «Ну, извини, что я не такая!»
А он сравнивал их не потому, что не ценил её, а потому что хотел выговорить ту любовь, чтобы вместить в себя другую.
Она не понимала его, и просила объяснить. И он объяснял ей на пальцах, траве, земле, песке, воде и звёздах, хотя больше многого на свете он не любил кому-то что-то объяснять и доказывать.
В нём продолжала жить его большая-большая любовь, и он никак не мог объяснить этого ни ей, ни себе, и никак не мог доказать своё на неё право.
Когда он начинал хмуриться или грустить, она опять обнимала его, и ему всегда становилось спокойно и уютно. Она умела быть с ним мягкой, как вода, и утешить его без слов.
А потом случился очень важный день, и к ней пришла любовь, которую он так долго ей объяснял, а она так долго ждала. Но она подарила её не ему.
Ей нравились маленькие, и он был маленький и тёмненький. Но она полюбила кого-то большого и светлого.
Он видел этого кого-то только однажды, но сразу всё понял, – он умел понимать многое ещё до того, как это случится. А потом он много слышал от неё об этом ком-то, и понимал всё больше.
Когда они прощались, он не плакал. Она говорила, что он хороший, и ей очень жаль, что так получилось. Он отвечал, что он совсем не хороший, и не привык ни о чём жалеть. Она говорила, что и представить себе не могла, что так когда-нибудь будет, когда просто знала этого кого-то, которого она не решилась назвать, думая, что он не догадается сам. Он ответил, что зато он всё знал и чувствовал, и, вообще, всё так и должно быть. Она говорила, что, может быть, это ненадолго. Он отвечал, что для любви это не имеет никакого значения. Она говорила, что он в ней разочаровался, и ей это неприятно. Он отвечал, что она для него просто вернулась в толпу, но, если она нашла своё счастье, он за неё рад. Он сказал, что забудет её, что видел ещё не такое, и до сих пор не сломался, и она может не беспокоиться за него, он наговорил ещё много всяких разностей и попрощался, и ушёл, услышав только самое начало ответа.
Потом они встретились, и она отдала ему его кольцо, а он ей – её кольцо и вышитую Рыбку. Когда он говорил с ней, она на него даже не смотрела, и он ушёл, даже не попрощавшись.
Потом он увидел её ещё раз, и сам не стал на неё смотреть.
Он убедил себя в том, что этот её кто-то обязательно лучше него, раз она его любит. И, если она счастлива, это самый лучший кто-то на свете. И, значит, всё хорошо. И он радовался за неё так, как даже за себя радоваться не умел.
Она стала сниться ему, и всегда целовала его во сне. Он привык просыпаться на мокрой подушке.
Он стал есть рыбок каждый день – всяких разных, каких только находил, даже если это было просто печенье. Ему постоянно хотелось пить, и он пил самое крепкое, что ему попадалось. Потом он понял, что от этого пить хочется ещё больше, и стал выбирать что-нибудь другое.
Когда он пил чай, он вспоминал, как они думали, как будут жить вместе, и он сказал: «У нас на кухне обязательно будет шкафчик, уставленный всевозможными сортами чая, и я буду пить его по ночам», а она улыбнулась и ответила: «Ну, насчёт «по ночам», это мы ещё посмотрим».
Когда он видел детей, он вспоминал, что у них их должно было быть двое.
Когда он мыл посуду или просто ел из неё, он вспоминал, что у них она должна была быть небьющейся.
Когда он видел собак, он вспоминал, что они так и не выбрали для своей породу.
Когда где-то вдалеке он видел голубую джинсовую куртку и не очень длинные светлые волосы, он сжимал кулаки до боли, чтобы не заплакать.
Когда он видел её, он начинал дрожать.
Когда он не видел её, но она была где-то поблизости, он слышал, как бьётся его сердце.
Он так и не перестал ходить туда, где они встретились и постоянно гуляли, – там он многих встречал уже, и со многими расходился, и со многими ещё мог встретиться и разойтись.
Иногда он приходил в их песочницу и садился на её место и верил, что там теперь навсегда осталась её частичка, – только для него, и он мог подолгу сидеть рядом с этой частичкой и просто верить в неё.
В это лето он нырял во все озёра, какие видел, хотя не умел плавать, и подходил ко всем аквариумам, хотя жалел рыбок в неволе, везде находил самую красивую рыбку, и начинал с ней говорить.
Везде, где он был, и особенно там, где он мог никогда больше не появиться, или там, где когда-нибудь могла появиться она, он оставлял рыбку.
Она была простая, обыкновенная Рыбка, и он знал, что ей невыносимо далеко до созданного им идеала, но он сделал её новым, особенным идеалом. И он любил её, любил так, как никогда не любил до и никогда не полюбит после. Он любил её сегодня, вспоминая вчера и забывая завтра. Он знал, что каждая любовь особенна и никогда не повторится. И он любил её этой, только для неё рождённой любовью.
Но она об этом так и не узнала. Никогда.
|
