|
Мне тогда только исполнилось тринадцать, ей было шестнадцать лет. Одна школа, семь лет друг у друга под боком и первая решающая весна.
Она завладела моим вниманием давно, ещё зимой, когда я только начала общаться с параллелью десятых классов. Это был год первой всепоглощающей влюблённости, случившейся осенью и начавшей подтаивать к весне по причине абсолютной своей безнадёжности. Как будто я специально освободилась для другой, новой, не менее странной и, может быть, более сложной. И всё так же неизбежно безнадёжной.
Я общалась с несколькими девочками из её класса; с одной, самой доброй и отзывчивой, больше остальных. К Ольге, – красивое имя, правда? – я подступиться не могла, а тогда, наверно, и не хотела. Мне хватало той волны, что накатывала, когда она проходила мимо, и которую в ту пору мне ещё удавалось заставить откатить.
Всё началось неожиданно, но сейчас уже вполне объяснимо. Я выходила из школы с кем-то из одноклассниц, Оля с подругой – за мной. Чем-то (теперь уже неважно, чем) расстроенная и заплаканная, я взглянула на неё, придерживая дверь, и уже почти отвернулась, как она спросила, почему я не с той её одноклассницей, с которой мы так подружились. Я ответила что-то вроде «ну, не всегда же вместе ходить», а она догнала новым вопросом: «а почему ты плачешь?»
Это прозвучало тогда как искреннее участие, а не простое любопытство, хотя теперь я понимаю, что мне просто хотелось услышать это именно так. И я ответила, что всё в порядке. Потому что после её вопросов всё действительно стало гораздо лучше. Такие моменты порой стоят того, чтобы сначала погрустить.
У этого могло не быть никакого продолжения, не случись оно со мной. Но это была я, и поэтому той же весной я впервые проводила её до дома. Лето как всегда было мёртвой порой. Она вспоминалась мне каждый день, и даже ведущие телепередач могли иногда заговорить её мягким, ровным, спокойным голосом.
Осень поставила всё на свои места. Я проводила с ней практически каждую перемену. Когда дежурил наш класс, я всегда просила поставить меня в столовую, так, чтобы даже если она будет сидеть в холле, я всё равно могла её видеть. Когда её класс задерживали после звонка, я могла всю перемену простоять у двери, просто глядя на неё. Иногда она замечала меня и улыбалась.
Она была красива. Очень красива. С этим соглашались все. И с тех пор, наверно, у меня страсть к волосам до пояса и серым глазам. Любовь к красивым рукам жила во мне и раньше, гораздо раньше, но как раз руки её красивыми назвать было нельзя. Они были какие-то не женские, не тонкие, не те, что хочется рисовать, но это было не важно. Потому что когда мы переходили через дорогу, она обычно брала меня за руку, и я чувствовала себя защищённым ребёнком, ощущая тепло её мягкой сухой ладони.
Ещё как-то раз один мой друг, который учился с ней в параллельном классе, заметил: «Я тут сидел за ней на лекции… У неё такая огромная за…» А впрочем, это совсем не относится к делу.
Восьмой класс был как раз самым разгаром моего увлечения скандинавской культурой и мифологией, и про себя я называла её Heilga.
Итак, я провожала её до дома каждый день. С нами практически всегда ходила её подруга, но на каком-то отрезке пути ей нужно было в другую сторону, и дальше мы шли уже вдвоём. Мне приходилось делать очень большой крюк, и я возвращалась домой минут на сорок-пятьдесят позже, чем должна была после уроков.
В этот год я совершенно оторвалась от компании из собственного класса, потому что сразу же после занятий пулей летела вниз, к раздевалке, чтобы Ольга не ушла без меня, а она наверняка сделала бы именно так. Да я всегда больше любила общаться со старшими.
В её классе с ней не особо общались и, в общем-то, не любили. Ко мне постоянно подходили и говорили: «Да ты что, она же такая стерва!» Я всегда отвечала, что мне всё равно.
Классным руководителем у них была учительница биологии, одна из моих любимых. Она была справедлива, и с ней всегда было очень интересно поговорить. Как-то раз ещё прошлой весной весь их класс собрался в кабинете биологии перед последним звонком выпускников того, две тысячи первого года. Я подошла к двери, Ольга увидела меня, улыбнулась и махнула рукой, чтобы я зашла. Они надували шарики, я помогала, сидела рядом с ней и была счастлива. Биологиня мило улыбалась и совсем не возражала против того, что я там находилась. Наверно, она всё поняла ещё тогда. Мне говорят, что меня выдаёт один только взгляд.
В какой-то момент в следующем году я начала постоянно приносить ей стихи. Она хвалила, но иногда выглядела слишком равнодушной, и после того как я однажды сказала, что ей это, видимо, не нужно, а она ответила «как хочешь», и я так ничего ей и не отдала, я никогда больше не произносила таких опрометчивых фраз. А ещё она очень любила Блока.
Она иногда разговаривала с двумя девчонками на два года младше её, и меня это очень злило, потому что я не всегда решалась к ним подойти. Потом случилось так, что я сама начала общаться с одной из них, но это случилось на год позже, и об этом тоже разумнее вспомнить потом.
В том году Ольга писала гимназическую работу, что-то роде курсовика, по биологии, но у неё не было компьютера, и она всё делала от руки. Когда она сказала, что ей нужно набрать работу, чтобы сдать через четыре дня, я предложила ей поручить это мне. Она согласилась, объяснила, какие сноски куда вставлять, выразила надежду, что я разберу её почерк, и пообещала шоколадку. Я ответила, что без этого можно и обойтись.
В результате, я пропустила учёбу в следующий день и сразу же отдала ей дискету с работой. До dead line оставалось ещё два дня. Мы тогда стояли на лестнице, она улыбалась и даже обняла меня. Шоколадку она, конечно, не принесла. Я сказала, что она может оставить мне на память рукопись, она вроде бы согласилась, но так ничего и не отдала. Одна моя подруга потом заметила: «За это вообще и деньги берут, а ты…» А файл до сих пор хранится у меня в компьютере и даже на одной из старых дискет.
На самом деле, весь тот год я старалась не пропускать ни одного дня учёбы, чтобы не потерять ни одного дня общения с ней. Как-то зимой она заболела, и эти две недели оказались для меня сущей пыткой. Но в то же время было в них и тихое ожидание того, что она вот-вот вернётся. (Надо же, у меня даже встала перед глазами картинка того, как она входила утром в школу; я помню даже туфли – правда, забавно?)
По знаку Зодиака она была Козерогом, и это было заметно, хотя я практически не верю во все эти системы. Через год я влюбилась ещё в одного Козерога, и они были во многом очень похожи. Кроме всего прочего, у них обеих были волосы до пояса, и, я узнала это потом, они даже учатся в одном ВУЗе. Только Ольга на год старше.
Как-то раз в марте у нас с ней был очень неприятный разговор, кажется, один за весь год. Мы тогда пошли к метро, хотя обычно ходили пешком, проехали одну остановку, и я пошла провожать её дальше. Она говорила, что ей меня не понять, что поэт, конечно, творит для всех, но как же так, я сначала любила одну, потом общалась с другой, а теперь пишу стихи ей. Это была странная претензия и очень обидные слова. С тех пор я достаточно долго не ездила в первом вагоне электричек.
Ещё у нас была очень злая учительница русского и литературы, которая очень не любила мою первую любовь, ныне вычеркнутую мной из числа действительно любимых, и потому достаточно странно относилась ко мне.
Я несколько раз сидела с Ольгиным классом на литературе, и на вопрос учительницы о том, как мне урок, ответила, что всё хорошо, только как-то вяло они все отвечали. Потом одна девочка из их класса сказала мне, что им передали прямо на уроке, будто я сказала, что они все ужасно тупые. Я посмеялась и повторила то, что сказала тогда на самом деле.
О моём отношении к той самой первой любви, которая была на шесть лет старше меня и тогда уже не училась в школе, но заходила по разным делам, эта добрая душа учительница тоже зачем-то рассказала всему их классу. Ко мне потом подошла Ольгина подруга и спросила, не я ли та самая девочка из восьмого класса, которая так любит NN. Я ответила, что здесь уместнее было бы применить форму прошедшего времени, а вообще это действительно я.
Сначала я не могла понять, откуда эту девушку знала Ольга, а потом оказалось, что Ольгина старшая сестра училась с ней в параллельном классе. Ольга как-то сказала: «Она мне очень не нравится, и я не понимаю…» Я ответила, что всё равно до сих пор отношусь к ней с уважением.
Так уж получилось, что с той девушкой, которая чем-то порой напоминала Ольгу, эта моя первая любовь занималась танцами. Ну, а я, в свою очередь, занималась теми же самыми танцами с младшей сестрой этой первой любви, которая (сестра) была младше меня на два года, и мы с ней очень дружили.
|
